←К оглавлению

Карлос Кастанеда – Сказки о силе

Глава третья.
Пузырь восприятия

Я провёл целый день один в доме дона Хенаро. Большую часть дня я спал. Дон Хуан вернулся к концу дня, и мы в полном молчании прогулялись до ближайшей горной гряды. В сумерках мы остановились и сели на краю глубокого провала. Мы оставались там, пока не стемнело, и тогда дон Хуан повёл меня к другому месту поблизости – громадному обрыву – утёсу с совершенно отвесной каменной стеной. Утёс нельзя было заметить с той тропинки, которая к нему вела, однако дон Хуан показывал мне его несколько раз раньше. Он заставил меня взглянуть через край и сказал, что весь утёс был местом силы, особенно его основание, расположенное в каньоне на несколько сот футов ниже. Каждый раз, когда я смотрел на него, я испытывал неприятный озноб. Каньон всегда был тёмным и угрожающим. Прежде чем мы достигли этого места, дон Хуан сказал, что дальше мне следует идти одному и встретиться с Паблито на краю утёса. Он рекомендовал, чтобы я расслабился и выполнил бег силы, чтобы смыть свою нервную усталость.

Дон Хуан шагнул в сторону влево от тропы, и темнота просто поглотила его. Я хотел остановиться и посмотреть, куда он делся, но тело моё мне не повиновалось. Я побежал, хотя устал настолько, что едва мог держаться на ногах. Добравшись до утёса, я никого там не увидел и продолжал бежать на месте, тяжело дыша. Через некоторое время я немного расслабился и стоял неподвижно, прислонившись спиной к камню. Тут я заметил фигуру человека в нескольких футах от меня. Казалось, он прятал лицо в ладонях. Я вначале испугался и дёрнулся, как пружина, но затем решил, что это, должно быть, Паблито, и без всяких колебаний подошёл к нему. Я громко позвал Паблито по имени, полагая, что он не узнал меня и так испугался, что прикрыл голову, чтобы ничего не видеть. Но прежде чем я коснулся его, какой-то необъяснимый страх овладел мною. Моё тело застыло на месте с протянутой рукой, уже готовой к прикосновению. Человек поднял голову. Это был не Паблито! Его глаза сверкали, как два огромных зеркала, как глаза тигра. Моё тело отскочило назад. Мышцы напряглись, а затем сняли оцепенение без малейшею вмешательства со стороны моей воли. Я выполнил прыжок назад, такой быстрый и сильный и такой огромный, что в нормальных обстоятельствах я бы непременно погрузился в грандиозную спекуляцию по этому поводу. Как бы там ни было, но мой страх был настолько вне всяких пределов, что у меня не появилось ни малейшей склонности к размышлению. Я убежал бы отсюда со скоростью звука, если бы кто-то не схватил меня за руку. Это ощущение швырнуло меня в состояние полнейшей паники. Я закричал. Мой крик вместо того, чтобы быть визгом, как я ожидал, прозвучал длинным, захватывающим дух воплем.

Я повернулся к своему противнику. Это был Паблито, который трясся ещё больше, чем я. Моя нервозность достигла предела. Я не мог разговаривать, зубы стучали, по спине бегали мурашки, заставляя меня непроизвольно дёргаться. Я вынужден был дышать через рот. Паблито сказал между щёлканьем зубов, что нагваль поджидал его и что он едва спасся от его клыков, когда наткнулся на меня, а я чуть не убил его своим воплем. Пытаясь засмеяться, я издал самые жуткие звуки, какие только можно вообразить. Немного успокоившись, я рассказал Паблито, что, очевидно, то же самое произошло и со мной. Неожиданным для меня итогом происшедшего явилось полное внезапное исчезновение усталости. Вместо этого я ощущал невероятный прилив сил и хорошего самочувствия. Паблито, казалось, испытывал то же ощущение. Мы начали глупо и нервно посмеиваться.

Я услышал в отдалении шорох мягких и осторожных шагов. Паблито, очевидно, ещё не слышал их и отреагировал на то, что я застыл. Я был уверен, что кто-то приближается к месту, где мы стояли. Мы повернулись в направлении звука. Секунду спустя появились силуэты дона Хуана и дона Хенаро. Они шли медленно и остановились в четырёх-пяти футах от нас. Дон Хуан стал лицом ко мне, а дон Хенаро – к Паблито. Я хотел рассказать дону Хуану, как что-то испугало меня до безумия, но Паблито схватил меня за руку. Я знал, что он имеет в виду. Что-то странное было в донах Хуане и Хенаро. Когда я посмотрел на них, мои глаза начали выходить из фокуса.

Дон Хенаро сказал что-то резко и повелительно. Я не понял, что он сказал, но «знал», что он приказывает нам не скашивать глаза.

– Темнота опустилась на мир, – сказал дон Хуан, глядя на небо.

Дон Хенаро начертил на земле ущербный месяц. Мгновение мне казалось, что он использовал какой-то светящийся мел, но затем я сообразил, что в руках у него ничего нет. Я воспринимал воображаемый полумесяц, который он нарисовал своим пальцем. Он велел мне и Паблито сесть на внутреннюю кривую выпуклого края, в то время как дон Хуан и он сели на концы полумесяца, скрестив ноги, в четырёх-пяти футах от нас.

Первым заговорил дон Хуан. Они собирались показать нам своих союзников. Он сказал, что если мы посмотрим внимательно, то у каждого из них сбоку у пояса сможем увидеть что-то вроде тряпки или носового платка, подвешенного к поясу. Дон Хенаро добавил, что помимо тряпочек у них на поясах были две круглые, похожие на пуговицы штуковины и что мы должны смотреть на их пояса до тех пор, пока не увидим и «тряпочки» и «пуговицы».

Прежде чем дон Хенаро договорил, я уже заметил какие-то плоские предметы, подобные кускам ткани, и по одному круглому камешку, которые висели у каждого из них на поясе. Союзники дона Хуана были более тёмными и каким-то образом более угрожающими, чем у дона Хенаро. Моей реакцией была смесь любопытства и страха. Я реагировал животом, поскольку ни о чём не мог судить разумным образом.

Дон Хуан и дон Хенаро коснулись своих поясов и, казалось, отцепили тёмные кусочки ткани. Они взяли их левыми руками. Дон Хуан подбросил свой в воздух у себя над головой, но дон Хенаро позволил своему мягко опуститься на землю. Кусочки ткани распахнулись, как будто хозяева, подбросив, заставили их расстелиться, как совершенно гладкие носовые платки. Они опускались, медленно ныряя, как воздушные змеи. Движение союзника дона Хуана было точно таким же, как несколько дней назад, когда он кружил возле меня. Когда «кусочки ткани» приблизились к земле, они стали твёрдыми, круглыми и массивными, но сначала они свернулись, как бы упав на дверную ручку, а затем расправились.

Платок дона Хуана вырос в объёмную тень. Она выступила вперёд и двинулась к нам, дробя мелкие камни и твёрдые куски земли. Она подошла к нам на три-четыре фута до самого углубления полумесяца между доном Хуаном и доном Хенаро. В какой-то момент мне показалось, что она собирается прокатиться через нас и растереть нас в пыль. Мой ужас в этот миг был подобен пылающему огню. Тень передо мной была гигантской, наверное, около четырнадцати футов высотой и шести – в ширину, и она двигалась, как бы чувствуя дорогу без всяких глаз. Она дёргалась и раскачивалась. Я знал, что она разыскивает меня. Паблито в этот момент прижал голову к моей груди. Ощущение, которое вызвало его движение, рассеяло часть пугающего внимания, которое я сфокусировал на тени. Тень, казалось, стала рассыпаться, судя по её беспорядочным рывкам, а затем скрылась из виду, слившись с окружающей темнотой. Я потряс Паблито. Он поднял голову и издал сдавленный крик. Я взглянул вверх. На меня смотрел незнакомый человек. Он, видимо, был раньше позади тени, может быть, прятался за ней. Он был довольно высоким и стройным, совсем без волос. У него было длинное лицо, и вся левая сторона его головы была покрыта какой-то болячкой или экземой. Его глаза дико горели, рот был полуоткрыт. На нём был какой-то странный костюм, похожий на пижаму со слишком короткими штанами. Я не мог различить, был ли он обут. Он долгое время стоял, глядя на нас и как бы ожидая просвета, чтобы броситься на нас и разорвать в клочья. Такая ярость была в его глазах... Это была не ненависть или жестокость, скорее – животное желание растерзать. Я больше не мог выдерживать напряжения и хотел принять боевую позицию, которой дон Хуан обучил меня несколько лет назад. И я бы так и сделал, если бы Паблито не зашептал, что союзник не может пересечь линию, которую дон Хенаро нарисовал на земле. До меня дошло, что там действительно была яркая линия, которая, казалось, отделяла всё, что было перед нами.

Через секунду человек двинулся влево и исчез, как и тень перед ним. У меня было ощущение, что дон Хуан и дон Хенаро отозвали их назад.

Последовала короткая спокойная пауза. Я больше не видел на концах полумесяца дона Хуана и дона Хенаро. Внезапно раздался звук падения двух маленьких камешков на твёрдую каменистую почву рядом с нами, и мгновенно весь участок перед нами был освещён расплывчатым желтоватым светом. Прямо перед нами находилось огромное хищное животное – тошнотворно выглядевший койот или волк. Всё его тело было покрыто чем-то белёсым, словно пот или слюна. Его шерсть была мокрой и взлохмаченной, глаза – дикими. Он взвыл со слепой яростью, которая бросила меня в дрожь. Его челюсти дрожали, и клочья слюны разлетались вокруг. Он загребал лапами землю, как бешеная собака, пытающаяся сорваться с цепи. Затем он поднялся на задние лапы и стал быстро перебирать передними, щёлкая челюстями. Вся его ярость, казалось, была сконцентрирована на том, чтобы сломать какой-то барьер перед нами.

Я осознал, что мой страх перед этим бешеным животным был другого сорта, чем страх перед теми двумя привидениями. К этому животному я испытывал отвращение и ужас. В полном бессилии я смотрел на его ярость. Внезапно оно, казалось, потеряло свою дикость и скрылось из виду.

Затем я услышал или почувствовал, как ещё что-то приближается к нам. Совершенно внезапно перед нами появилась фигура колоссального зверя из семейства диких кошек. Сначала я видел только её глаза в темноте. Они были огромными и неподвижными, как два озера, отражающие свет. Она всхрапнула и зарычала тихо и грозно, потом выдохнула воздух и стала метаться взад-вперёд перед нами, не отрывая от нас глаз. Она не обладала тем электрическим свечением, какое было у койота, и я не мог чётко рассмотреть её контуров, но знал, что её присутствие было бесконечно более опасным, чем присутствие другого зверя. Она как будто копила силу для нападения. Я чувствовал, что этот зверь настолько смел, что может превзойти свои границы. Паблито, должно быть, был такого же мнения, потому что он прошептал, что мне следует пригнуть голову и лечь почти вплотную к земле. Через секунду кошка атаковала. Она побежала прямо на нас, а затем прыгнула, вытянув лапы вперёд. Я закрыл глаза и обхватил голову, прижавшись к земле. Животное разорвало защитную линию, которую дон Хенаро начертил вокруг нас, и уже находилось прямо над нами. Я чувствовал её вес, прижимающий меня к земле. Мех её живота тёрся о мою шею. Казалось, её передние лапы в чём-то завязли, и она дёргалась, чтобы освободиться. Я ощущал её рывки и дёрганья, слышал её дьявольское шипение. Тут я понял, что пропал. У меня появилось неопределённое чувство разумного выбора, и я хотел спокойно отдаться своей судьбе и умереть здесь, но боялся физической боли умирания при таких ужасных обстоятельствах. Затем какая-то странная сила вырвалась из моего тела. Казалось, тело отказывалось умирать и собрало всю свою силу в левое плечо и руку. Я почувствовал мощную волну, прошедшую по ним. Что-то неконтролируемое охватило моё тело. Нечто такое, что заставило меня столкнуть с нас массивный и опасный груз зверя. Паблито реагировал точно так же, и мы оба поднялись одновременно. Так много энергии было высвобождено нами обоими, что животное отлетело, как тряпичная кукла.

Напряжение было огромным. Я свалился на землю, хватая воздух ртом. Мышцы моего живота были так напряжены, что я не мог дышать. Я не обращал внимания на Паблито и на то, что он делает. Наконец я заметил, что дон Хуан и дон Хенаро помогают мне сесть. Я увидел Паблито, распростёртого на земле лицом вниз. Казалось, он потерял сознание. Усадив меня, они взялись за Паблито. Они растирали его живот и спину, и через некоторое время он мог сесть сам.

Дон Хуан и дон Хенаро уселись на концах полумесяца и начали двигаться перед нами, как по какому-то невидимому рельсу, который они использовали, чтобы менять своё положение туда и сюда с одного конца полумесяца на другой. От их движения у меня закружилась голова. Наконец, они остановились рядом с Паблито и начали шептать ему в уши. Через секунду они поднялись все трое сразу и пошли к краю утёса. Дон Хенаро поднял Паблито как ребёнка. Тело Паблито было твёрдым, как доска. Дон Хуан взял его за щиколотки. Они раскрутили его, чтобы набрать инерцию и силу, а затем отпустили, забросив его тело через край утёса в бездну.

Я видел тело Паблито на фоне тёмного западного неба. Оно описывало круги, точно так же, как раньше это делал дон Хуан. Круги были медленными. Паблито, казалось, набирал высоту, вместо того, чтобы падать. Затем круги стали ускоряться. На секунду тело Паблито зависло, завертелось, как диск, а затем растаяло. Мне показалось, что он исчез в воздухе. Дон Хуан и дон Хенаро подошли ко мне, опустились на корточки и стали шептать мне в уши. Каждый из них говорил разное, но у меня не было затруднений в том, чтобы выполнять их команды. Казалось, я был «расщеплён» в тот же момент, когда они сказали свои первые слова. Я почувствовал, что они делают со мной то же самое, что и с Паблито. Дон Хенаро раскрутил меня, и потом у меня на какой-то момент появилось совершенно сознательное ощущение вращения в воздухе или парения. Затем я нёсся сквозь воздух, падая вниз на землю с огромной скоростью. Падая, я чувствовал, что моя одежда срывается с меня, затем испарилось моё тело и, наконец, осталась только голова.

У меня было очень ясное ощущение, что моё тело расчленилось. Исчез мой чрезмерный вес, и падение потеряло инерцию, а скорость уменьшилась. Моё снижение не было больше пикированием. Я начал парить взад-вперёд, как падающий лист, затем голова тоже лишилась веса, и всё, что осталось от «меня», было квадратным сантиметром, комочком, тонкой линзой. Все мои чувства были сконцентрированы в этом комочке. Затем это оставшееся нечто как будто взорвалось и разлетелось на тысячу кусков. Я знал, или что-то знало, что я осознаю тысячью кусками сразу. Я был самим осознанием. Затем какая-то часть моего осознания начала собираться. Она росла, увеличивалась. Она стала локализованной, и мало-помалу я обрёл чувство границ осознания или что-то вроде этого. И внезапно тот «я», который был мне знаком, превратился в захватывающий дух калейдоскоп всех вообразимых комбинаций чудесных сцен. Я как будто смотрел на тысячи картин мира, людей и вещей.

Затем картина стала туманной. У меня было ощущение, что сцены проносятся перед моими глазами на всё более высокой скорости, пока ни одну из них я уже не мог выделить. Наконец передо мной словно предстало всё устройство мира, несущегося перед моими глазами, как неразрывная бесконечная цепь.

Внезапно я увидел себя стоящим на скале рядом с доном Хуаном и доном Хенаро. Они прошептали, что выдернули меня назад и что я был свидетелем неизвестного, о котором никто не может говорить. Они сказали, что собираются швырнуть меня в него ещё раз и что я должен позволить крыльям своего восприятия развернуться так, чтобы они коснулись одновременно и тоналя, и нагваля, а не бросались от одного к другому.

У меня опять было ощущение, что меня развернули, бросили, ощущение падения, вращения на большой скорости. Затем я взорвался, распался. Что-то во мне поддалось. Тут я полностью осознал, что во мне затронут некий секретный резервуар и что его содержимое неудержимо хлынуло наружу. Освободилось нечто такое, что я всю жизнь держал замкнутым. Больше не существовало того сладкого единства, которое я называл «я». Не было ничего, и тем не менее это ничто было наполнено до краёв. Это не была темнота или свет. Это не был холод или жара. Это не было приятно или неприятно. Не то чтобы я двигался, или парил, или был неподвижен. И не был я также единой частицей, самим собой, каким я привык быть. Я был мириадами частиц, которые все были мной. Колонии разделённых частиц, которые имели особую связь друг с другом и могли объединиться, чтобы неизбежно сформировать единое осознание, моё человеческое осознание. Не то чтобы я знал всё это без тени сомнения, потому что мне нечем было «знать», но всё моё единое осознание «знало», что «я» и «меня» знакомого мира было колонией, конгломератом раздельных и независимых ощущений, неразрывно связанных между собой. Именно эта неразрывная связь моих бесчисленных осознаний, то отношение, которое эти части имели друг к другу, и было моей жизненной силой.

Для описания этого объединённого ощущения можно было бы сказать, что крупинки осознания были рассеяны. Каждая из них осознавала себя, и ни одна не была более важной, чем другая. Затем что-то согнало их, и они объединились и оказались в области, где все должны были слиться в одно облако, в «меня», которого я знал. Когда «я», «я сам» оказывался таким, то я мог быть свидетелем связных сцен деятельности мира, сцен, которые относились к другим мирам, и таких, которые, как я полагал, были чистым воображением, или сцен, которые относились к «чистому мышлению», то есть я видел интеллектуальные системы или идеи, стянутые вместе для словесного выражения. В некоторых сценах я от души разговаривал сам с собой. После каждой из этих связных картин «я» распадался в ничто опять.

Во время одной из таких экскурсий в связную картинку я оказался на скале с доном Хуаном. Я мгновенно сообразил, что я – это тот «я», с которым я знаком. Я физически ощутил себя как реального. Я, скорее, был в мире, чем смотрел на него.

Дон Хуан обнял меня, как ребёнка. Я мог видеть его глаза в темноте. Они были добрыми. Казалось, в них был вопрос. Я знал, что это за вопрос. Невыразимое действительно было невыразимым.

– Ну? – сказал он тихо, как если бы ему нужно было моё подтверждение.

Я был бессловесен. Слова «онемелый», «ошеломлённый», «смущённый» и так далее ни в коей мере не могли описать моих чувств в данный момент. Я не был плотным. Я знал, что дону Хуану пришлось схватить и удерживать меня силой на земле, иначе я бы взлетел в воздух и исчез. Я не боялся исчезнуть. Меня страстно тянуло в «неизвестное», где моё осознание не было объединённым.

Надавливая на мои плечи, дон Хуан медленно привёл меня к тому месту, где находился дон Хенаро. Он заставил меня лечь, а затем покрыл мягкой землёй из кучи, приготовленной заранее. Он засыпал меня до шеи. Из листьев он сделал мягкую подушку, на которой могла лежать моя голова, и велел мне не двигаться и ни в коем случае не спать. Он сказал, что собирается сидеть рядом и составлять мне компанию до тех пор, пока земля вновь не сделает твёрдой мою форму.

Я чувствовал себя очень удобно, только невыносимо хотел спать. Дон Хуан не позволял. Он требовал, чтобы я разговаривал о чём угодно, только не о том, что я испытал. Сначала я не знал, что сказать, а затем спросил о доне Хенаро. Дон Хуан сказал, что дон Хенаро забрал Паблито и зарыл поблизости, делая с ним то же, что он со мной.

Я как будто и хотел поддержать разговор, но что-то во мне не было цельным. Мне всё было необыкновенно безразлично; моя усталость больше походила на скуку. Похоже, дон Хуан знал, что я испытываю. Он заговорил о Паблито и о связи наших судеб. Он сказал, что стал бенефактором Паблито в то же время, когда дон Хенаро стал его учителем, и что сила сводила меня с Паблито шаг за шагом. Он заметил, что единственным различием между Паблито и мною было то, что мир Паблито как воина находился в царстве страха и давления, а мой управлялся любовью и свободой. Дон Хуан объяснил, что это вызвано различием в личностях бенефакторов. Дон Хенаро был мягким, привлекательным, забавным, тогда как он сам был строгим, сухим и прямым. Он отметил, что моя индивидуальность требовала сильного учителя и нежного бенефактора. Паблито же, напротив, нужен был добрый учитель и суровый бенефактор.

Мы продолжали говорить ещё некоторое время, пока не настало утро. Когда над восточными пиками гор появилось солнце, он помог мне выбраться из-под земли.

Я проснулся во второй половине дня, и мы с доном Хуаном сидели у дверей дома дона Хенаро. Дон Хуан сказал, что дон Хенаро всё ещё с Паблито и что он подготавливает его к последней встрече.

– Завтра ты и Паблито отправитесь в неизвестное, – сказал он. – Я должен подготовить тебя к этому сейчас. Вы пойдёте туда самостоятельно. Прошлой ночью вы оба были как мячики на резинке, а мы дёргали вас туда и сюда. Завтра же вы будете предоставлены самим себе.

Меня одолел зуд любопытства, и вопросы о том, что происходило со мной прошлой ночью, хлынули из меня. Мой поток не затронул его.

– Сегодня я должен выполнить самый критический манёвр, – сказал он. – Я должен разыграть тебя в последний раз. И ты должен клюнуть на мой трюк.

Он засмеялся и хлопнул себя по ляжкам.

– Первое упражнение, которое Хенаро хотел показать вам прошлой ночью, – как маги используют нагваль, – продолжал он. – Нет возможности подобраться к объяснению магов, если по своей воле не используешь нагваль или, скорее, по собственной воле не используешь тональ для того, чтобы твои действия в нагвале обрели смысл. Ещё один способ объяснить всё это – это сказать, что внимание тоналя должно превалировать, если собираешься использовать нагваль так, как это делают маги.

Я сказал ему, что вижу противоречие в его утверждениях. С одной стороны, два дня назад он дал мне невероятнейшее объяснение своих поразительных действий в течение ряда лет, действий, нацеленных на изменение моей картины мира. А теперь он хочет, чтобы эта самая картина превалировала.

– Одно к другому не относится, – сказал он. – Порядок в нашем восприятии является исключительно царством тоналя. Только там наши действия могут иметь последовательность, только там они являются лесенкой, на которой можно считать ступеньки. В нагвале ничего подобного нет. Поэтому картина тоналя – это инструмент. Но он не только лучший инструмент, но и единственный, который мы имеем.

Прошлой ночью пузырь твоего восприятия раскрылся, и его крылья развернулись. Больше мне нечего сказать об этом. Невозможно объяснить, что с тобой произошло. Я не пытаюсь и тебе не советую. Достаточно сказать, что крылья твоего восприятия были созданы для осознания твоей целостности. Прошлой ночью ты вновь и вновь двигался между нагвалем и тоналем. Тебя швыряли дважды для того, чтобы не осталось возможности ошибки. Второй раз ты испытал полный удар путешествия в неизвестное. И тогда твоё восприятие развернуло свои крылья. Что-то внутри тебя поняло свою истинную природу. Ты – пучок.

Это объяснение магов. Нагваль невыразим. Все возможные ощущения, и существа, и личности плавают в нём, как баржи – мирно, неизменно, всегда. Это идея жизни связывает их вместе. Ты сам обнаружил это прошлой ночью. То же с Паблито. И то же было с Хенаро, когда он впервые путешествовал в неизвестное, и со мной. Когда клей жизни связывает все эти чувства воедино, возникает существо, теряющее ощущение своей истинной природы, ослеплённое суетой и сиянием места, где оно оказалось, – тоналем. Тональ – это то, где существует всякий объединённый организм. Существо впрыскивается в тональ, как только сила жизни связывает все необходимые ощущения. Я однажды говорил тебе, что тональ начинается с рождения и кончается смертью. Я говорил это потому, что знаю: как только сила жизни оставляет тело, все эти единые осознания распадаются и возвращаются назад, туда, откуда они пришли, – в нагваль. То, что делает воин, путешествуя в неизвестное, очень похоже на умирание, только вот его пучок единых ощущений не распадается, а лишь немного расширяется, не теряя своей целостности. В смерти, однако, они тонут глубоко и двигаются независимо, как если бы они никогда не были единым целым.

Я хотел сказать ему, насколько точно он описал мой опыт, но он не дал мне договорить.

– Нет способа говорить о неизвестном, – сказал он. – Можно быть только свидетелем его. Объяснение магов гласит, что у каждого из нас есть центр, из которого можно быть свидетелем нагваля, – это воля. Поэтому воин может отправляться в нагваль и позволять своему пучку складываться и перестраиваться всевозможными способами. Я уже говорил тебе, что способ выражения нагваля – это личное дело. Я имел в виду, что от самого воина зависит направление изменения этого пучка. Исходной позицией является человеческая форма или человеческое существо. Быть может, она нам просто всего милее. Однако есть бесчисленное количество других форм, которые может принять пучок. Я говорил тебе, что маг может принять любую форму, какую хочет. Это правда. Воин, владеющий целостностью самого себя, может перераспределить частицы своего пучка любым вообразимым способом. Сила жизни – вот что делает такие объединения возможными. Когда сила жизни иссякнет – не будет никакого способа вновь собрать пучок. Я назвал этот пучок пузырём восприятия. Я также говорил, что он упакован, закрыт накрепко и никогда не открывается до момента нашей смерти. И всё же его возможно открыть. Маги явно раскрыли этот секрет, и хотя не все они достигли целостности самих себя, но знали о возможности этого. Они знали, что пузырь открывается только тогда, когда погружаешься в нагваль. Вчера я рассказал тебе о всех тех шагах, которые ты сделал, чтобы достичь этой точки.

Он пристально посмотрел на меня, как бы ожидая замечаний или вопросов. То, что он сказал мне, было вне замечаний. Я понял, что если бы он сообщил мне всё это четырнадцать лет назад, до меня это просто не дошло бы. Так же как и в любой другой момент моего ученичества. Важным был опыт, полученный мною теперь и ставший фундаментом для объяснения.

– Я жду обычного вопроса, – сказал он, медленно выговаривая каждое слово.

– Какого вопроса? – спросил я.

– Того, который не терпится задать твоему разуму.

– Сегодня я устраняюсь от всех вопросов. У меня действительно нет ни одного, дон Хуан.

– Это нечестно, – сказал он, смеясь. – Есть особый вопрос, и мне нужно, чтобы ты его задал.

Он сказал, что если я выключу внутренний диалог хоть на мгновение, то смогу понять, что это за вопрос.

У меня появилась внезапная мысль, мгновенное озарение, и я уже знал, чего он хочет.

– Где находилось моё тело, когда всё это происходило со мной? – выпалил я, и он схватился за живот от смеха.

– И это последний трюк мага, – сказал он. – Скажем так: то, что я собираюсь тебе раскрыть, является последней крупинкой объяснения. До этого момента твой разум готов был принять идею, что мир не соответствует обычному описанию и что в мире есть намного больше всего, чем способен увидеть глаз. Разум почти хочет и готов признать, что твоё восприятие действительно скакало вверх и вниз по тому утёсу. И какая-то часть тебя или даже весь ты прыгал на дно ущелья и осматривал глазами тоналя то, что там находится, как если бы ты спускался туда по верёвке или по лестнице. Акт осмотра дна ущелья был венцом всех этих лет тренировки. Ты сделал это хорошо. Хенаро увидел кубический сантиметр шанса, бросая камень в тебя, который был на дне ущелья. Ты видел всё. Мы с Хенаро поняли тогда без тени сомнения, что ты готов к броску в неизвестное. В тот миг ты не только видел, но и знал всё о дубле, о другом.

Я прервал его, сказав, что он оказывает мне незаслуженное доверие в чём-то таком, что находится вне моего понимания. Он отвечал, что нужно время, чтобы впечатления осели, и как только это произойдёт, ответы польются на меня таким же потоком, как в прошлом – вопросы.

– Секрет дубля в пузыре восприятия, который той ночью у тебя был одновременно и на вершине скалы и на дне ущелья, – сказал он. – Пучок чувств можно воспринимать здесь и там одновременно.

Он уговаривал меня подумать и вспомнить последовательность событий, которые, как он сказал, были столь обычны, что я почти забыл их. Я не мог понять, о чём он говорит. Он уговаривал меня попытаться ещё.

– Подумай о своей шляпе, – сказал он. – И подумай о том, что Хенаро с ней сделал.

Я испытал потрясающий момент вспоминания. Я вспомнил, что Хенаро действительно хотел, чтобы я снял свою шляпу, потому что она всё время спадала, сдуваемая ветром. Но я не хотел с ней расставаться. Просто я чувствовал себя ужасно глупо, будучи голым. То, что на мне была шляпа, которую я не имел обыкновения носить, дарило странное ощущение: я уже не был реально самим собой. А в таком случае пребывать без одежды не казалось столь уж неловким. Дон Хенаро пытался поменяться со мной, но его шляпа была слишком мала для моей головы. Он отпускал шуточки по поводу размеров моей головы и пропорций моего тела и в конце концов снял с меня шляпу и обмотал мою голову старым пончо, как тюрбаном.

Я сказал дону Хуану, что забыл о шляпе, но уверен, что это происходило где-то между так называемыми прыжками. Но ведь моё воспоминание об этих «прыжках» составляло единое, непрерывное целое!

– Они действительно были непрерывным целым. Но таким же целым было шутовство Хенаро с твоей шляпой, – сказал он. – Два этих воспоминания нельзя уложить одно за другим, потому что они происходили одновременно.

Он заставил пальцы своей левой руки двигаться так, будто они не могли пройти между пальцами правой руки.

– Эти прыжки были только началом, – продолжал он. – Затем пришла твоя настоящая экскурсия в неизвестное. Прошлой ночью ты испытывал невыразимое – нагваль. Твой разум не может бороться с физическим знанием о тебе как безымянном пучке ощущений. В этой точке твой разум даже может признать, что есть другой центр – воля, которым можно судить, или оценивать, или использовать необычные эффекты нагваля. Наконец-то твоему разуму стало ясно, что нагваль можно отражать через волю, хотя объяснить его нельзя никогда.

Но затем приходит твой вопрос: «Где я находился, когда всё это происходило? Где было моё тело?» Убеждение, что ты есть реальный «ты» – следствие того, что ты перекатил всё, что у тебя было, поближе к разуму. В данным момент твой разум признаёт, что твой нагваль невыразим не потому, что его в этом убедили доказательства, но потому, что для него безопаснее признать это. Твой разум на безопасной почве, все элементы тоналя на его стороне.

Дон Хуан сделал паузу и внимательно посмотрел на меня. Его улыбка была доброй.

– Пойдём к месту предрасположения дона Хенаро, – сказал он отрывисто.

Он поднялся, и мы пошли к той скале, на которой разговаривали два дня назад. Мы удобно уселись на тех же местах, прислонившись спиной к камню.

– Постоянной задачей учителя является делать всё, чтобы разум чувствовал себя в безопасности, – сказал он. – Я трюком подвёл твой разум к вере в то, что тональ объясним и предсказуем. Мы с Хенаро очень потрудились, и у тебя создалось впечатление, что только нагваль находится за границами объяснения. Доказательством успеха наших манёвров служит твоя уверенность в существовании какого-то центра, который ты можешь назвать своим собственным, своим разумом. И это несмотря на всё, что ты уже прошёл. Это мираж. Твой драгоценный разум является только центром сборки, зеркалом, которое отражает нечто, находящееся вне его. Прошлой ночью ты был свидетелем не только неописуемого нагваля, но и неописуемого тоналя.

В последнем кусочке объяснения магов говорится, что разум только отражает внешний порядок, ничего не зная об этом порядке, и он не может объяснить его точно так же, как не может объяснить нагваль. Разум может только свидетельствовать эффекты тоналя, но никогда не сможет понять его или разобраться в нём. Уже то, что мы думаем и говорим, указывает на какой-то порядок, которому мы следуем, даже не зная, ни как мы это делаем, ни того, чем является этот порядок.

Тут я привёл концепцию исследований западного человека о работе мозга и о возможности объяснения природы этого порядка. Он заметил, что все эти исследования сводятся лишь к признанию, что что-то происходит.

– Маги делают то же самое своей волей, – сказал он. – Они говорят, что через волю они могут быть свидетелями эффектов нагваля.

Я добавлю только, что через разум, вне зависимости от того, что мы делаем и как мы это делаем, мы просто свидетельствуем эффекты тоналя. В обоих случаях равно нет никакой надежды понять или объяснить, чему именно мы являемся свидетелями.

Прошлой ночью ты в первый раз взлетел на крыльях своего восприятия. Пока ты всё ещё боязлив и отважился только на полосу человеческого восприятия. Маг использует эти крылья, чтобы коснуться и иных ощущений. Например, вороны, койота, сверчка или порядка других миров в этом бесконечном пространстве.

– Ты имеешь в виду другие планеты, дон Хуан?

– Конечно. Крылья восприятия могут унести нас в отдалённые пространства нагваля или невообразимые миры тоналя.

– И что, маг может, например, отправиться на Луну?

– Конечно может, – ответил он. – Но он не сможет принести оттуда мешок камней.

Мы посмеялись и пошутили об этом, но его заявление было сделано совершенно серьёзно.

– Мы прибыли к окончанию объяснения магов, – сказал он. – Прошлой ночью мы с Хенаро показали тебе две последние точки, образующие целостность человека, – нагваль и тональ. Однажды я говорил тебе, что эти две точки находятся вне нас, и в то же время это не так. Это парадокс светящегося существа. Тональ каждого из нас является просто отражением неописуемого неизвестного, наполненного порядком, а нагваль каждого из нас является только отражением неописуемой пустоты, которая содержит всё.

Теперь ты должен сидеть на месте предрасположения Хенаро до сумерек. К тому времени ты камня на камне не оставишь от объяснения магов.

Теперь у тебя нет ничего, кроме силы жизни, которая связывает пучок ощущений. Он поднялся.

– Задача завтрашнего дня в том, чтобы броситься в неизвестное тебе самому, а мы с Хенаро проследим за тобой, не вмешиваясь, – сказал он. – Сядь здесь и выключи свой внутренний диалог. Ты можешь собрать силу, необходимую для того, чтобы развернуть крылья восприятия и полететь в эту бесконечность.

←К оглавлению

Вверх

Далее


реконструкция любых зданий
(наведите мышь)